Служил Олега модельером –  
Он круче, чем Габбана был.
Его любили у Версаче
И к Лагерфельду вхож он был.

Бывало, сядет он с лекалом
И приобнимет топ-модель,
«Шато-Латур» в его бокале – 
Он вдохновенья ловит тень.

Его показы так гламурны,
Он моде моду задает.
Когда бывает ему трудно – 
Он втихомолку поддает.

— Привет, Артем, — сказал я как-то Артему. — Че там нового?
— Нового-то — сказал Артем, — да тут с продовольствием беда.
— А че там с продовольствием-то? Его у кого-то нету? — удивился я.
— Ну да, черный континент. Продовольствия там нет. Это очень важно, понимаешь. Пан Ги Мун Говорит, СиЭнЭн говорит, что продовольствия нет. А СиЭнЭн не может врать.
— Да, — согласился я, — СиЭнЭн не может врать. По телевизору говорят только правду.
— Ну вот, — сказал Артем, — вот и я хочу рассказать всю правду. Все как есть. А у тебя че нового?
— Да тут люди из правительства Москвы говорят, что им нужно про науку.
— Про науку? — удивился Артем, — про какую науку?
— Ну как про какую, — сказал я, — ну про науку!
— А че там с наукой-то? — спросил Артем.
— Да ты понимаешь, говорят про науку надо. Я им говорю, про какую науку-то?
— А они?
— Да че они, они говорят: «ну про науку?». Короче поехал я в кардиологический центр узнавать у них там про науку. Ну говорю, здрасьте, че у вас там с наукой-то происходит? А они говорят: «а че у нас с наукой? У нас как обычно, денег нету, сил тоже». Хотя, говорят, недавно Дмитрий Анатольевич приезжал. Они ему говорят: «Дмитрий Анатольевич, вы же говорили, что наука это важно. Инновации, нанотехнологии там».
— Конечно, — сказал Артем, — наука это очень важно, сверхважно. Я бы даже сказал архиважно.
— Ну так вот. Лаборанты ему говорят, что оборудования нет. Последний микроскоп они купили двадцать лет назад. После этого, конечно, денег дали. Только вот денег хватило на какую-то байду в виде системного блока отечественной разработки. Лаборанты думают, что еще лет двадцать микроскопов у них не будет. Короче плохо живут лаборанты.
— Ох елки, — посетовал Артем, — ты меня уже с утра удручаешь. У меня тут с продовольствием проблемы, ты мне еще про науку свою.
— Так вот, я им говорю, а че у вас там с инновациями? нанотехнологиями? может вам модернизация нужна? Нужна, говорят, очень нам модернизация нужна. Дмитрий Анатольевич говорит, что модернизация нужна. Телевизор говорит. А телевизор не может врать.
— Да, — согласился Артем, — телевизор никогда не врет. Вообще грустно как-то. Надоело это все: человеческие органы, продовольствие, цифровое пиратство. Стипендия эта Шараповой, которая от налогов уходит.
— Ну ты понятное дело про уход от налогов не будешь говорить?
— Ну да, поэтому и надоело. Ладно, пойду я поем.
— Так это, — предложил я, — тебе нужна модернизация!
— Ага! — обрадовался Артем, — инновационная модернизация по нанотехологической схеме. Вот щас пойду и обед свой модернизирую.
— Ну да, — согласился я, — все по науке.

«Сколько в моей жизни было этих самолетов…»

З. Рамазанова

Никто и не заметил, что Даше удалось купить билет в прошлое. Географически она летела из Вашингтона в Чикаго, а по времени – из восемнадцатого в семнадцатое ноября. 

Интересно, каким бы мог стать вчерашний день, если в него попасть сегодня? Для нас, туристов, ответ может быть сравним с обретением пресловутой «земли обетованной», покупкой последнего билета «туда, где вечное лето» или возможностью путешествовать без чемодана и без помощи средств передвижения.

В то время как многие люди опускаются на дно обыденности, обрастая мхом повседневности или «напряженного графика», туристы не сидят на месте. Их несет по и против течения, выбрасывает на берег, колотит о прибрежные камни новой страны. Они привыкают дышать новым воздухом, приспосабливают речевой аппарат к новому языку, учатся смотреть на вещи «новым» взглядом. И иногда им так и хочется «пустить корни».

Но судьба туриста – быть туристом везде. И нет уже того места, куда бы он мог вернуться, которое он бы мог назвать «домом». 

«Если бы мы выросли в Москве, мы бы не были туристами, мы бы не сидели на чемоданах, а ездили бы покататься на лыжах в Куршевель. А «Махмади» было бы для нас экзотическим словом».

Быть может попросить Дашу, чтобы она купила мне билет в прошлое?

Помимо Медведева, Обамы и Саркози в ООН приезжают и другие президенты. С одним из них мне удалось сегодня поговорить. Он даже уделил мне две минуты своего, я в этом уверен, загруженного графика. 

Он протянул мне свою мягкую руку и, вглядываясь в мои глаза, произнес:
— Здравствуй, мне про тебя рассказывали.
— Здравствуйте, очень приятно!
— Давно тут живешь?
— Два года, в декабре будет ровно два.
— Женился?
— Да, женат.
— Откуда она?
— В России нашел.
— Родители в Душанбе?
— Да.
— Как живут? Хорошо?
— Да, я им помогаю.
— Когда последний раз был там?
— Два года назад. Вот в декабре снова поеду.
— Ну, ты сам знаешь, как с родителями...
— Да-да, их надо чаще навещать.
— Надо хорошо работать, потом, может быть, свой бизнес откроешь.

Это был дельный совет. Президент снова протянул мне руку, мы обменялись рукопожатиями и попрощались. Его делегация устремилась за ним. Я посмотрел вслед. 

«Служил Олега президентом. В Генассамблее выступал», – подумал я и пошел смотреть на Обаму.

Есть в нью-йоркском районе Квинс «жилмассив» Рего Парк. Знающие люди говорят, что там проживает много эмигрантов из СССР. А на 63 проезде в этом жилмассиве стоит заведение под названием «CHEBURECHNAYA».

Атмосфера там такая, как будто сидишь в ресторации «Максуд» или, как по-простому мы называли ее — «Гижда», образца 2005 года. Русские девчонки-официантки, почти душанбинское меню, выбор «Балтики» на любой номер. Я съел лагман, закусив чебуреком, и отведал плова. Еще приду когда-нибудь есть шашлык. 

Позже подумалось: «жалко клабаналитика нет рядом, он бы заценил!»

Странно, что живет вот такой водопроводчик. Влюбленный в принцессу. Сказка стара, как мир. 

И все силится он пойти и вырвать ее из лап злобного дракона. Спасти ее хочет. Ходит-бродит по лесу, собирает грибы да цветы. И все никак ее не найдет. То под воду заглянет, то – в подземелье. То, почти как Дон Кихот, против пушек в городах, то в небесах – против злодеев всяких. И грозят ему зубастые цветы-монстры, огонь преисподней и иже с ними. 

Одного понять наш друг не может, – что нет их. Ни огня, ни злодеев, ни принцессы. Как и жизни его, которая даже 8 бит не занимает. 

Счастье как будто в кармане
Но писатели врут
И скучает мой друг в Краснодаре
И не пьёт — там не пьют

Я и здесь скучаю не меньше
Я и здесь мог не пить
Но обманчиво счастье забрезжит
Снова хочется жить

Я пробовал сжигать, но не сгорают
Мои мосты
Всё так же мы боимся расстояний
И высоты

Слышу голос в тумане
Сообщение ТАСС
Президент США заявляет
Спутник прибыл на Марс

Что нам Марс, да лучше бы взяли
У меня интервью
Как скучает мой друг в Краснодаре
И не пьёт — а я пью

Я пробовал сжигать, но не сгорают
Мои мосты
Всё так же мы боимся расстояний
И высоты

© Смысловые галлюцинации, 2005

Зашел как-то среди моих коллег разговор о том, насколько американцы – открытая для эмоций нация. Смеются, когда смешно, плачут, когда грустно. И как будто только они это могут.

Все началось с обсуждения мюзикла «Hairspray», на который сходила одна из наших коллег. Ее буквально умиляла реакция жителей среднего Запада, которые попали под энергетику певцов-танцоров из мюзикла. 

— Вот они на месте сидеть не могли, всему смеются, улыбаются, прямо светятся все! По-моему, «наши» так не умеют. 
— Ну, «наши», по крайней мере, не смеются по поводу всего, что происходит на сцене, — отвечала ей другая моя коллега. — Однажды я видела, как некоторые американцы улыбались во время очень печальной оперной арии. И улыбались они не от того, что прониклись чувством, а от того, что не совсем понимали, что происходит на сцене, и пытались себя оградить от этого тяжелого для восприятия момента.

На мюзиклы и оперы в Нью-Йорке я не ходил, но вдруг вспомнил, как в кино, во время страшных или напряженных сцен по залу носятся короткие смешки. Так «открытая для эмоций» нация «спускает пар», пытаясь не пугаться сильно или не задумываться глубоко о происходящем на экране.

«Эмоциональная незрелость» – объявила свой диагноз-приговор коллега, рассуждавшая об опере. Я был поражен точностью и емкостью формулировки, которую вот уже на протяжении полутора лет пытался выдумать сам.

Обычно меня не потрясает архитектура. Ну не вижу я красоты в камне, стекле, бетоне. Пирамидальные небоскребы не захватывают дух, когда смотришь на них снизу вверх. 

Но однажды залезть на Empire State Building все же стоит. Стоит, несмотря на проверку багажа как в аэропорту, бесчисленные кордоны, фотографирование каждого посетителя, толпы разноязыких туристов.

Смотровая площадка с названиями сторон света и высокой решеткой – как путь в свободное от многоэтажности пространство Нью-Йорка. Здесь видно все здания, которые тиражируются на сувенирных календариках, магнитиках, кружках, стопках и футболках. Тут так и хочется произнести: London is the capital of Great Britain, Moscow is the capital of Russia, New York is the capital…  

А в музее мадам Тюссо, в антураже овального кабинета, у президентского кресла уже стоит восковая фигура Обамы, с которой можно сфотографироваться за деньги. А из динамиков бесконечной рекой течет победная речь первого чернокожего президента: ...we have come so far. We have seen so much. But there is so much more to do...

Служил Олега на Маккейна –
Маккейну речи он писал:
Про дефицит рабочей силы,
Про котировки, капитал.

Маккейн не знал, что наш Олега
Засланец был из третьих стран.
О том, что все шифровки Центра
Олега складывал в карман.

Вот результат Олегиной работы – 
Маккейна рейтинг резко спал.
Олега представлен был к награде –
Он отдал честь и сразу же поддал.

Островок Sandy Hook – «Песчаный крюк» или «коса», кому как нравится, – замечательное место для отдыха. Об этом мне говорила моя сотрудница-чешка. Несколько песчаных пляжей, голубой океан, отсутствие автомобилей, увлекательная поездка на речном катере. 40 минут – и вы в месте, где на пару часов можно забыть обо всем. 

Стоя в очереди за билетами на катер мы заметили большое количество разнокалиберных мужчин в возрасте от 18 до 70 лет. Они стояли парами, по трое, вчетвером. У многих я заметил значки с изображением Обамы. 

На катере мужчины обнимались, оказывали друг другу знаки внимания, и вообще стало понятно, что большинство из тех, кто ездит на Sandy Hook, предпочитают «нетрадиционные» отношения.

На острове нас встретили желтые школьные автобусы, которые и отвезли толпу людей на близлежащий пляж. Жаль, что мы тогда не знали, что пляж нудистский. Не буду описывать наше удивление, недоумение, отвращение. И тогда я понял, что за Обаму будет голосовать не только «черная», но, наверняка, и вся «голубая» Америка.

Чтобы получить новый российский загранпаспорт в США надо сдать документы за 6 месяцев. И, конечно, простоять в очереди. Очереди в Америке не так страшны, как в Москве или в Душанбе. Но здесь, недалеко от Центрального парка, где тихо и сонно, где прогуливаются довольные американские няни с детьми, мамаши и их откормленные домашние животные, генконсульство РФ все же решило создать клочок маскавской очереди.

Попасть за массивную, обитую деревом дверь мечтают те, кто пришел сегодня получить визу, оформить доверенность, или сдать документы на паспорт. Пресловутый «список», который стихийно создается теми, кто успел придти первыми, разбухает именами и фамилиями, но в очереди, стоящей посреди тротуара, начинается движение. Многие недовольны. Через часа два все решают плюнуть на список и идти в порядке «живой» очереди. Тут появляются те, кто «был в списке в первой десятке», но «отошел на пару часов».

Люди волнуются, русский язык перемежается с английским, превалируют высокие тона. Уже слышно «Вас здесь не стояло!!» и «А ты кто такой?!» Американцы, чтобы обогнуть эту массу оголтелых людей, переходят на другую сторону улицы, а некоторые более смелые спрашивают: «What is it?», на что очередь дружно отвечает: «It’s Russian consulate!». 

А в час дня генконсульство торжественно закрывается на обед.

Мы с Аленой пришли в десять утра. В час дня я все же ушел на работу. А в четыре – она вышла из консульства. Документы приняли. «Ждите!» – сказали ей.

Вашингтон действительно меньше по сравнению с Нью-Йорком. А еще здесь всегда тихо и спокойно. Не считая, правда, того момента, когда дорогу домой нам преградила полицейская лента «Do not cross», которую протянули поперек тротуаров по подозрению в заминировании Церкви сайентологии, что расположена недалеко от Russia House, где можно отведать bortsch или pelimeni.

Интересное это место – Вашингтон. Каменные здания и медленно текущая жизнь, толпы туристов и дружелюбные люди, которые сами предлагают помощь сфотографировать тебя. Тут есть и Северный Фаррагат, как говорит Фалько. Есть и поющие металлические трубы, которые издают разные звуки, как только к ним притронешься.

А самое главное, что здесь живет Даша. Без нее, наверное, этот город так бы не понравился. Когда я уезжал, то подумал, что в этом маленьком, как Душанбе городе, осталась часть меня, которая часто будет звать меня назад. Наверное, во всем виноваты те два пятицентовика, что мы с Аленой бросили в пруд недалеко от Капитолия.

Спасибо тебе, Даша, за это незабываемое путешествие! А тебе Фалько – за карту!

Над теплой землей, как облако в зной –
Плывет по Волге пароход.
И к пристани он когда подойдет,
Он нас с тобою заберет.

Течет за край,
Залив собой
Все небо синевой –
Волга!

Меж двух берегов, меж двух облаков –
На пароходе уплывем.
Другие края, другая земля
Нас ожидает далеко.

Течет за край,
Залив собой
Все небо синевой –
Волга!

Течет, течет,
И все пройдет –
И даже мы с тобой.

ВОЛГА!

Над теплой землей, как облако в зной –
Плывет по Волге пароход.

© В. Бузин, 2007

Иногда странно как получается. Недавно сделал репортаж о том, что можно есть сверчков в сушеном или жареном виде. А вчера на Columbus Circle в рамках рекламы одной телепередачи раздавали упаковки сушеных сверчков в разных вкусах – со вкусом бекона и сыра, сметаны и лука, соли и уксуса. Алене дали со всеми тремя.

Пока международные организации задумываются над тем, как изменить отношение людей к поеданию насекомых – простой телеведущий санкционирует бесплатную раздачу этих насекомых. Как много людей в Нью-Йорке теперь попробует сверчков? Я пока еще держусь...

— Ты знаешь, как Чингисхан завоевал Хорезм? – Очень просто: велел засыпать каналы, по которым в город шла вода, – говорит старик-археолог внуку, который пришел сообщить о смерти своей матери.

Хорезм, «город ветров», пустыня и равнина – пустая душа героя. После того, как его предал лучший друг, изменила любимая девушка, умерла мать, он едет туда, оплатив поездку своей джинсовой курткой, купленной на деньги от продажи дедовских антикварных книг. Едет, чтобы понять, что империя может быть разрушена, если ее обесточить, прекратить вливание новой воды, новой крови.

Через 30 лет, еще один друг, который хотел свободы, но не знал где ее взять, умирает спившись, не «вписываясь» в жизнь после Союза. Зато предатель живет в Финляндии – «у него все хорошо». А наш герой становится простым переводчиком с фарси.

Империя рухнула, да здравствует новая империя?

Вчера на дне рождения Бориса познакомился с русскими нью-йоркцами. Владимир – программист в банке, Александр – морской пехотинец, служивший в Ираке.

— Нет, я не буду пить, я на машине, если копы остановят – меня звания лишат.
— А кто ты сейчас?
— Капрал, скоро буду сержантом.
— Ты где служишь?
— Да вот скоро в Афганистан поплывем.
— Как это?
— Ну до Пакистана, а там на самолетах. Не хочу в Афганистан, там делать нечего. Лучше в Ирак опять. Потому, что тут, когда дома стоим, то машину помой, то плац начисти до блеска. А в Ираке – зачистки, засады.
— Расскажи.
— Ну вот едем на зачистку в деревню. Выстраиваемся в ряд и по домам ходим. Ищем сирийцев.
— Как же вы их отличаете?
— Как, как. У них оружие в руках! Да и потом, каждого жителя деревни уже в лицо знаем, у них же отпечатки пальцев берутся и роговица фотографируется. Они все в базе данных есть!
— Да, ну когда в Ирак снова?
— Нет, в Ирак уже не пускают! Зато в Афганистан берут.
— А как же ты в пехотинцы попал?
— У меня «грин-кард». Ну я еще пару лет отслужу и хватит.

Он достает свой телефон и показывает фотографии:

— Это мы были в пустыне на тренинге. По танкам нас учили стрелять. Вот «Абрамс», их много в Ираке подбили. Ну сейчас танки мало используют в Ираке, все больше минируют. А вот советский танк, я в них не разбираюсь.

На фотографии – Т-62 песочного цвета.

— Они их в Ираке конфисковали и перевезли сюда в Штаты на базу, мы по ним учимся стрелять. Стреляли, стреляли, так ни в один не попали! Я им всем кричу тогда: “Russian tanks are untouchable!”

Ты помнишь, как все начиналось —
Все было впервые и вновь...
Как строили лодки, и лодки звались
«Вера», «Надежда», «Любовь»
Как дружно рубили канаты
И вдаль уходила земля,
И волны нам пели, и каждый пятый,
Как правило, был у руля.

Я пью до дна
За тех, кто в море
За тех, кого любит волна,
За тех, кому повезет!
И если цель одна
И в радости, и в горе,
То тот, кто не струсил
И весел не бросил,
Тот землю свою найдет.

Напрасно нас бурей пугали,
Вам скажет любой моряк,
Что бури бояться вам стоит едва ли,
В сущности, буря — пустяк.
В буре лишь крепче руки,
И парус поможет идти.
Гораздо трудней не свихнуться со скуки
И выдержать полный штиль.

© А.Кутиков, А.Макаревич

Мы разбегаемся по делам
Земля разбивается пополам
Сотри меня, смотри в меня
Останься
Прости меня за слабость
И за то, что я так странно и отчаянно люблю

Вздох сожаления на губах
Зависли в неправильных городах
Звонки телефонные под луной
Границы условные
Я с тобой

Сотри меня, смотри в меня
Останься
Прости меня за слабость
И за то, что я так странно и отчаянно люблю

Мы разбегаемся по делам
Земля разбивается пополам
Вздох сожаления на губах
Зависли в неправильных городах
Звонки телефонные под луной
Границы условные
Я с тобой

Мы разбегаемся по делам
Земля разбивается пополам
Мы разбегаемся
Земля разбивается
Мы разбиваемся

© З. Рамазанова, 2007