Она сказала «Пока», он долго смотрел ей вслед
Для нее прошла ночь, для него три тысячи лет
За это время десяток империй расцвел и рухнул во мрак!

Борис Борисович

Говорят между черным и белым есть прекрасная гамма. Предполагаю что между Да и Нет она присутствует также. Согласие или отказ. Основа выбора — желание. Я выбираю, меня выбирают. Когда глаза видят в ответ огонь — это, братцы, гармония. А она штука аморфная и не постоянная. Гораздо обиднее, когда твой выбор уходит с другим. Здесь и задетое самолюбие и дальнейшие рассуждения на тему ошибочного выбора. Выбирать должны оба. Иначе, как говорил, Kide, мы просто одалживаем друг друга на время. В кафе, на вечеринке, в постели. 

И жизнь вся напичкана вопросами выбора: мелкими и побольше. Сегодня я свой выбор сделал. Но это как банковский сейф, пока не повернешь оба ключа одновременно, то ничего не откроется. И мы стремясь добиться ответа реакции: плюс на минус, ноль на ноль, переворачиваем жизнь таким образом, прилагая столько усилий, а оказывается надо было сделать правильный выбор и тогда каждое прикосновение будет иметь реакцию.

Странно, что живет вот такой водопроводчик. Влюбленный в принцессу. Сказка стара, как мир. 

И все силится он пойти и вырвать ее из лап злобного дракона. Спасти ее хочет. Ходит-бродит по лесу, собирает грибы да цветы. И все никак ее не найдет. То под воду заглянет, то – в подземелье. То, почти как Дон Кихот, против пушек в городах, то в небесах – против злодеев всяких. И грозят ему зубастые цветы-монстры, огонь преисподней и иже с ними. 

Одного понять наш друг не может, – что нет их. Ни огня, ни злодеев, ни принцессы. Как и жизни его, которая даже 8 бит не занимает. 

Когда мы говорили эти слова, там действительно была правда. Именно так мы чувствовали. Себя, тебя тогда.  Для нас было важно, чтобы было именно так.  А эмоции, прости, они тогда выступили!

На работе я вру. На работе мне приходится постоянно врать: покупателям, что продукцию все-таки отгружу. Это не сильно решает дело, максимум отсрочить на 2-3 дня. Но! Отсрочить же. А там, а там быть может еще что-то появится. Это не хорошо. Меня это мучает. Скоро что-то оторвут. Нельзя так долго держать кота за одно место...

Случается и пребывает такое время, когда оно несется как реактивный самолет, а бывает что тянется как старый грузовик на шоссе в одну полосу. И вот вопрос, что течение времени регулируется у нас в голове. Как томительны ожидания момента встречи и время набирает ход как только она пришла, как только увидел ее.

Вчера она была волшебна. Время летело быстро. Что странно, летело и расстояние. А вечер…он закончился. Хочется еще…и еще.

Она была нежной фиалкой в объятьях еле мерцающего вечернего света. За окном было лето. Разговор легкий, как близкие люди: о нас и о других. О жизни и выборе, о делах и занятиях. В общем они не стеснялись. И, знаете, такую искорку, которая появляется каждый раз в новых отношениях. Она соединяет глаза и уже разомкнуть губы не получается. Но она спешила домой, он поехал к себе. Так обычно случается, кто-то уезжает, а кто-то остается. Ночь впускала сквозь опущенное стекло ветерок шоссе, кресло еще хранило ее тепло. В голове была легкая грусть с надеждой на завтра. Завтра будет она и только ради этого он будет приближать вечер, заставляя планету обернутся на миг, но быстрее. Она была разная: утренний весенний цветок! За окном прекрасное утро! Солнце. А ему почему-то так хочется ночи!

Сидя на пирсе, она писала ему, не знакомому, но близкому по духу. Она его не знала, впрочем, как и он ее, но теплое солнце у них одно на двоих, да и желание увидеть ответ именно с другой стороны. А мимо пирса проходил корабль. Корабль был полон людей. А на его борту сияла надпись-название, уже немного потрескавшееся от расcтояний и времени. Имя кораблю — Марс! На Марсе, она констатировала, есть люди!

И это чудесно!  Города мы построим!

В центре Парка победы в Ленинграде есть полуутопленная статуя пионера с трубой. Он весь в трещенах. Но еще живой. Когда вы там будите, передайте от меня привет. Скажите, до сих пор  печет от его огня!

Не знаю сколько времени должно пройти перед тем как ты начинаешь скучать. И вовсе не важен объект грусти. Сегодня для меня это Питер. Когда каждый день выходя в его промокшую погоду, покупая газету и спускаясь в шумное метро. Там я стал умнее, мудрее может быть. Вот ведь вопрос какой. Скучаешь по городу, месту, человеку или все-таки по времени когда это происходило. Не буду писать банальностей, что мол были молоды, мы и сейчас пока еще ничего, но...грусть-то налетела...

Думаю все-таки по времени скучаем. Когда жил среди каналов и мостов. Когда в окно с утра видишь белую чайку, каждый день проходишь мимо чуда Монферана. Хочу опять вставать рано с утра, когда за окном +3, дождь, туманность, и тяжелое просыпание и холодный пол в ванной комнате! И плакат битлов на стене! Нужна  мне эта сырость!

И вот опять пересекая километры МКАДа вспоминаешь...

Обязательно еще вернусь!

С ней он познакомился в «американском культурном центре». Он тогда работал там, помогал адаптироваться школьникам по обмену, которые проучились год в США, вернулись на родину и никак не могли приспособиться к своей старой жизни. Они сетовали на то, что в кране нет горячей воды, что люди здесь не принимают душ каждый день, что им так трудно общаться с родственниками и сверстниками. Он устраивал для них собрания с пиццой и кока-колой, с просмотром комедий на английском языке, с обсуждением «насущных» проблем американского и здешнего общества.

От нее всегда веяло какой-то свежестью. С первой же встречи он стал думать о ней. Ему нравилось, что она мыслит не так как все остальные девушки. Они подружились — он рассказывал ей обо всех своих похождениях, обсуждал своих друзей, анализировал их и свои поступки. Она стала для него кем-то вроде психоаналитика.

Позже он с удивлением узнал, что она влюбилась в него с первого взгляда. Они стали встречаться, он был у нее первым. А потом она уехала. Вернулась в Штаты. Правда регулярно приезжала каждое лето. 

— Ты говоришь, в Москву. А ты ведь сама не хочешь туда.
— Да, но из-за тебя я согласна.
— Может быть нам стоит остановиться прямо сейчас.
— О чем ты? Я не понимаю.
— Мне надоело ждать тебя здесь. 10 месяцев в году я жду тебя. Так не может продолжаться!
— Я начинаю ждать тебя с того момента когда сажусь в самолет, летящий в Штаты. Я тоже страдаю!
— Все! Садись в такси и уезжай!
— Нет, я не поеду!
— Садись, я сказал!
— Раз ты этого хочешь...

То лето стало для них последним.

Счастье как будто в кармане
Но писатели врут
И скучает мой друг в Краснодаре
И не пьёт — там не пьют

Я и здесь скучаю не меньше
Я и здесь мог не пить
Но обманчиво счастье забрезжит
Снова хочется жить

Я пробовал сжигать, но не сгорают
Мои мосты
Всё так же мы боимся расстояний
И высоты

Слышу голос в тумане
Сообщение ТАСС
Президент США заявляет
Спутник прибыл на Марс

Что нам Марс, да лучше бы взяли
У меня интервью
Как скучает мой друг в Краснодаре
И не пьёт — а я пью

Я пробовал сжигать, но не сгорают
Мои мосты
Всё так же мы боимся расстояний
И высоты

© Смысловые галлюцинации, 2005

Они оба знали, что так продолжаться не может. Устроенный ею прощальный вечер на квартире подруги сразу не удался. Разговор не клеился – он уже был где-то далеко, а она все еще пыталась найти крючочки, чтобы хоть как-то зацепиться за него. 

О том, что он уезжает было оговорено давно. Но она все еще надеялась на его возвращение. Именно для этого и был устроен этот вечер. Либо вернет его назад, либо простится навсегда.

Всегда рассыпающийся в комплиментах, сегодня он был скуп на слова. Даже порыв страсти, захлестнувший их обоих в сумерках, не сумел растопить его сердце. Она просила его не уходить, остаться здесь, прожить с ней последние часы этого дня, но он был неумолим.

Его уже тянуло в новый город, на новую землю. Он стремился поскорей оказаться среди незнакомых и поэтому интересных людей. Его влекли новые возможности, новые желания.

Уже после того, как он вдоволь вкусил щедрот нового мира и вернулся в свой старый пыльный город, его стало посещать чувство невосполнимой утраты. Давно забытое щемящее чувство.

Зашел как-то среди моих коллег разговор о том, насколько американцы – открытая для эмоций нация. Смеются, когда смешно, плачут, когда грустно. И как будто только они это могут.

Все началось с обсуждения мюзикла «Hairspray», на который сходила одна из наших коллег. Ее буквально умиляла реакция жителей среднего Запада, которые попали под энергетику певцов-танцоров из мюзикла. 

— Вот они на месте сидеть не могли, всему смеются, улыбаются, прямо светятся все! По-моему, «наши» так не умеют. 
— Ну, «наши», по крайней мере, не смеются по поводу всего, что происходит на сцене, — отвечала ей другая моя коллега. — Однажды я видела, как некоторые американцы улыбались во время очень печальной оперной арии. И улыбались они не от того, что прониклись чувством, а от того, что не совсем понимали, что происходит на сцене, и пытались себя оградить от этого тяжелого для восприятия момента.

На мюзиклы и оперы в Нью-Йорке я не ходил, но вдруг вспомнил, как в кино, во время страшных или напряженных сцен по залу носятся короткие смешки. Так «открытая для эмоций» нация «спускает пар», пытаясь не пугаться сильно или не задумываться глубоко о происходящем на экране.

«Эмоциональная незрелость» – объявила свой диагноз-приговор коллега, рассуждавшая об опере. Я был поражен точностью и емкостью формулировки, которую вот уже на протяжении полутора лет пытался выдумать сам.

Мясницкая выглядела как и прежде. Последний раз я шел по ней пешком месяца полтора назад. Высшую школу экономики уже освободили от лесов, а напротив, вот уже который год пытаются построить какое-то здание. Театр Калягина на информационном табло выдавал программу-расписание спектаклей. Мясницкая напомнила, что нужно, наконец, дописывать диссертацию и от этого стало досадно. Но, вспомнив, что нужно разговаривать с главным по коррупции я ускорил шаг.

Режим контртеррористической операции в Чечне нужно было отменить. Его было просто необходимо отменить. С этим был абсолютно согласен член Совета по противодействию коррупции, депутат Государственной думы Российской Федерации, председатель комитета по безопасности этой же структуры Владимир Абдуалиевич Васильев:

— Режим контртеррористической операции в Чечне было необходимо отменить. Нужно налаживать жизнь. Все хотят жизнь в мире, согласии. И это очень правильное решение — мы все должны жить в мире и согласии. — Абдуалиевич говорил все с тем же невозмутимым лицом. — Это ведь очень важно, вы понимаете? Я специально сегодня подготовился к этой встрече. Я с удовольствием с вами поговорю. Я вот на что хочу обратить внимание: я был в Чечне, — жизнь там налаживается.

Абдуалиевич начал доставать. Как обычно бывает, он рассказывал какую-то ерунду, о том как теперь заживет Чечня, как хорошо, что мы будем меньше денег тратить на войска, как же все-таки здорово-то! Жизнь налаживается! Делился опытом, рассказывал, как его возили по Грозному, что сенаторы очень волнуются. Что думал на самом деле Абдуалиевич всегда было загадкой.

— Владимир Абдуалиевич! — он начинал меня злить, — на прошлой неделе центр отменил этот режим. Очень хорошо. Через несколько часов завязался бой между федералами и террористами. Террористы ушли. Не преждевременно ли решать.
— Спасибо! — сказал вежливо Абдуалиевич, — спасибо вам за этот комментарий. Очень хороший комментарий. Многие задаются вопросом когда видят, что стреляют: не преждевременно ли отменять. И те, кто принимали решение тоже задавали себе вопрос: не рановато ли. Я вот, что на это скажу: это вопрос очень серьезный, он требует глубокого осмысления. Он говорит нам, что это сложный шаг. Жизнь налаживается. Мы сейчас выведем войска. Вы представляете что раньше было — БТР какой-нибудь посреди улицы стоит! Ни пройти, ни проехать! Жители жалуются, что вот, мол никуда ни пройти, ни проехать. А там свадьба какая-нибудь едет. Затор. Поэтому этот шаг очень серьезный, вы меня понимаете. Там же тринадцать пунктов сразу отменится. Вот зачитываю: «ограничение движения транспортных средств и пешеходах на улицах, дорогах, отдельных участках местности и объектах»...

Абдуалиевич не менял тембра, не кривил лицо, был аккуратно расчесан, завязал с утра свой аккуратный галстук, приехал на своей аккуратной депутатской машине с мигалкой (это не коррупция — это сложная работа: борьба с ней).

— Хорошо, — сказал я, — сколько денег было потрачено за десять лет на статус?
— Мне кажется, что это правильный вопрос. Мы потратили деньги на Чечню за десять лет. Но эти деньги не ушли зря. Все строится. Я вот был недавно в Грозном. Там уже и не подумаешь, что была война. А война была. И страшная война. А коррупция! Она же тоже там есть. Но мы боремся. Это тяжелая работа. Вы, ведь, должны понимать.
— Понимаю, — понимающе кивнул я, — а год операции сколько стоит?
— Я не могу сходу назвать вам цифру. Я же не ведомство, которое бюджетом занимается. Я безопасностью занимаюсь. Но я думал над этим вопросом тоже.
— Владимир Абдуалиевич, ИНТЕРФАКС, сколько военных будет выведено?
— Значит, — увлеченно поправил очки Абдуалиевич, — у нас по сути будет выведены силы... об этом уже достаточно подробно было сообщено, помните, когда было принято решение? У нас там на сегодняшний день находятся дивизия и бригада. Я имею в виду армейскую и нашу: МВД. По численности я бы не хотел сейчас об этом говорить. Знаете почему? Во-первых, потому, что это уже есть в открытой печати. Это не является секретом. Во-вторых, какие силы вводятся, какие выводятся — это не является догмой.
— Сколько боевиков сейчас в Чечне? Вы как-то сказали, что очень мало их осталось.
— А вы так не считаете? Вы что по этому поводу думаете?
— Я ничего не думаю, — смутился парень, который спрашивал.
— Хорошо, я отвечу на вопрос. Я ведь сегодня отвечаю на вопросы, — заулыбался Абдуалиевич. По честному. Так вот, сколько. Сколько боевиков в Чечне. Я нахожусь в некотором вакууме, также как и вы. Но вот Рамзан говорил, что меньше трехсот. И знаете, после того как мы вышли с ним к журналистам, я подумал об этом. И мы поехали к эмиру. Ну он раньше был эмиром Ичкерии, — теперь работает на федералов. У него на груди звезды: он герой России. Он неплохой человек. Сказал, что ошибался. Но теперь жизнь налаживается...

Хотелось, конечно, спросить еще Абдуалиевича за что ему платят зарплату? чем занимается комитет по безопасности? на сколько коррумпирован комитет по коррупции? чем занимается Государственная дума? почему у депутатов зарплата сто пятьдесят тысяч рублей? почему пару лет назад показывали, как депутаты снимают мигалки, почему Абдуалиевич с мигалкой? зачем нужна Государственная дума? зачем нужен Совет федерации? когда мы победим коррупцию? когда коррупция переборет нас? сколько денег тратится на комитет по коррупции? есть ли у нас в стране еще честный люди? почему мы подвержены этому явлению и почему должны бороться? почему вас, как честного человека назначили на столь ответственную должность? есть ли жизнь на Марсе? знаете ли вы, что телевизор смотреть нельзя, потому что по нему все врут? когда мы будем жить лучше? кто во всем виноват? когда это кончится? кто убил Лору Палмер?

Все это узнавать было страшно неохота, потому что смотреть на Абдуалиевича еще часа два не позволяло время. Абдуалиевич обязательно бы ответил. Мясницкая продувалась ветром, весна еще не пришла. Я застегнул воротник и сказал: «Служил Олега депутатом. Мандат Олега получил».

Президент Республики Судан Омар Хасан Ахмед аль-Башир галстуки носит. Поэтому его подданным их носить тоже можно. Это даже несмотря на то, что совершив военный переворот в восемьдесят девятом году он как-то заявил, что Судан теперь будет жить по Хомейни. А это означает Свободу, Независимость и Исламскую республику. Только вот плохо, что в Судане есть Южный Судан и Дарфур.

— Каблиомен варад макальфе сафин оф «Интернашнл херальд трибьюн» ан наль махкама хад аздара карад хав беллоту аль хам, ва тодах ба дэхунэйха. Эээ... ан нахада хавар лейсалу асаз мелисаха, аль нах нахсафа кад нафад ан такуль аль урфаду буда мухта саду как уздара аъйа карар бешани, — сказал Чрезвычайный и Полномочный посол Судана Сараджуддин Хамид Юсуф. — Три дня тому назад в «Интэрнэшнл херальд трибьюн» появилась информация, что Международный уголовный суд в Гааге выдал ордер на арест президента Судана. Хочу со всей ответственностью заявить, что даже если такой ордер и будет выдан, — мы признаем его нелегитимным. Гнев суданского народа будет безграничным, и мы не сможем его сдержать.

Темнокожий посол жаркой пустынной республики ошибся только в одном: информация появилась не в «Геральд трибьюн», а в «Нью-Йорк таймс». Прокуроры уже давно сетуют, что в Дарфуре геноцид. Арабы соглашаются, ООН тоже. Что делать никто не знает. Однако Суд поспешил сообщить, что никакой ордер никто не выдавал, поэтому пусть пока Аль-Башир диктатртсвует себе на здоровье.

Рядом с Юсуфом сидели палестинский посол Афиф Сафие и посол Султаната Оман Абдулла Захир Сейф Аль-Хуссни. Они его поддерживали как-то вяло, потому что разговаривали на разных языках. Афиф Сафие был занят арабо-израильским конфликтом, а Аль-Хуссни был в предвкушении визита Лаврова на Ближний Восток. Вот прилетит Лавров в эти выходные в Маскат и уладит все энергетические вопросы с Кабусом бен Саидом, а может и не с самим султаном.

Симпатичная девушка Дарина с арабской фамилией из газеты «Аль-Хаят» в этот раз задумчиво смотрела на мобильный телефон. Ей больше не хотелось рассказывать про Газу и про гибнущих людей. Здесь все присутствующие были с этим согласны. Правда вот интересовало другое: когда же будут международные переговоры в Москве, о которых рассуждал доктор Маан Эрикат. Об этом никто не знал, даже заместитель Директора Департамента Ближнего Востока и Северной Африки российского МИДа. Вот Лавров и будет договариваться об этом в эти выходные.

— Слушай, Саша, ну как вы там в Иран съездили, — поинтересовался я у оператора.
— Да так, — вздохнул он, — кормили плохо. Там вообще еда отвратительная. Посмотрели Тегеран — ничего интересного, в Тебризе лучше. Как раз на тридцатилетие революции в Тегеране были. Народ там дикий: если ты европеец с фотоаппаратом тебя загрызут. Они так окружают тебя кучей и начинают дергать за все, что только можно. По телевизору целыми днями показывают хронику революции и воинственным голосом комментируют. А на домах висят огромные растяжки с какой-нибудь страшной фотографией. Например мальчика, в которого попала израильская ракета.
— Ясно, — сказал я. — Этот прóклятый Восток.

Обычно меня не потрясает архитектура. Ну не вижу я красоты в камне, стекле, бетоне. Пирамидальные небоскребы не захватывают дух, когда смотришь на них снизу вверх. 

Но однажды залезть на Empire State Building все же стоит. Стоит, несмотря на проверку багажа как в аэропорту, бесчисленные кордоны, фотографирование каждого посетителя, толпы разноязыких туристов.

Смотровая площадка с названиями сторон света и высокой решеткой – как путь в свободное от многоэтажности пространство Нью-Йорка. Здесь видно все здания, которые тиражируются на сувенирных календариках, магнитиках, кружках, стопках и футболках. Тут так и хочется произнести: London is the capital of Great Britain, Moscow is the capital of Russia, New York is the capital…  

А в музее мадам Тюссо, в антураже овального кабинета, у президентского кресла уже стоит восковая фигура Обамы, с которой можно сфотографироваться за деньги. А из динамиков бесконечной рекой течет победная речь первого чернокожего президента: ...we have come so far. We have seen so much. But there is so much more to do...

— Бисмиллои Рахмони Рахим! — сказал бородатый дядька с круглым лицом, который оказался Чрезвычайным и Полномочным послом Исламской Республики Иран в России Саджади Махмуд Реза. — Гуфти дар бурди худам бегам ман чилу хашт сол аст. Дорое ду фарзанди писар ва егнаве. Реште мо ханде се электроникро хундам ва модарияти стратежик. Масхули дафтари дар ёсатчумхури будам ке бисту хафт соли пиш худам пишнохо додам ва дафтариджот шуд, — это означало, что дядьке сорок восемь лет, у него двое сыновей и один внук. Он закончил какой-то крутой факультет стратегической электроники, потом заведовал управлением по этой же теме у иранского президента. Ко всему прочему, дядька был вылитый иранец.
 
Махмуд Ахмадинежад не носит галстуки. Поэтому все остальные иранцы их тоже не носят даже в Москве. Арабы носят, положив их на свои большие животы. Вот и сюда иранцы приехали на своих черных посольских машинах в строгих пречерных костюмах и белых рубашках без воротников. Улыбались, рассказывали про спутник «Омид». Действительно, спутник запустили три дня назад. Картинку показывали все: довольный небритый Ахмадинежад стоял в местном ЦУПе в присутствии кучи других иранцев и кричал в желтую телефонную трубку советского образца: «Аллах Акбар!». «Всегда Акбар!», — отвечала приветственно трубка.
 
Но тут-то помимо спутника есть Палестина, которая всем уже надоела, и даже новый американский президент, еще надоесть не успевший. И разговоры о том, что когда мы приезжаем в Таджикистан — там все также: и язык, и культура, горы есть. Красота! Мы деньги вкладываем, нас слушают, мы региональная супердержава:
 
— Интихоби огои Обамó кишвари шунтагир буд нишони хаст ки мардум Амрикó хам аз раванди гузаштиро зинабуда, — это он говорил, что избрание Обамы показывает: американский народ был недоволен администрацией прошлого президента. — Соли дувомиро пурсиданд бале ки шумо чиро аз Хамóс амоят мекуни. Мана ва таърик мекунам ки мон аз хамие мусульмон ва касони ки дар дуньё хапеш мон шуди амоят мекуни. — А Хамасу мы все равно будем давать деньги. Они угнетенный народ, угнетают их сионисты, а Иран всегда помогает угнетенным и замученным. Мы не экспортируем исламские революции. Мы занимаемся внутренними проблемами. Независимость, Свобода, Исламская Республика.

И, конечно же, арабы говорили только про Палестину. Но говорить коротко у арабов не очень-то получается. Прежде чем что-то спросить по-существу, они рассказывают предысторию, а уж потом, если не забудут, попросят комментарий. Девушка Дарина с арабской фамилией из газеты «Аль-Хаят» эмоционально говорила про Газу. Что там убивают, но другие арабы как-то это не очень замечают. Осуждают, а конкретно ничем не помогают. Разве так можно? Она просто говорила от сердца, и казалось, что вот чуть-чуть и на ее глазах появятся слезы.

Были даже курды, рассказывающие о своей многострадальной родине, ну и собственно, иранцы, интересующиеся какой-то ерундой. Оператор ворчал: мол, давайте подискутируем, я вам тоже чего-нибудь расскажу. А в углу скромно сидела русская девушка, завернувшая свою голову в иранский платок. Тогда я понял, что пора узнавать про Таджикистан:

— Чего там с Сангтудой происходит-то?
— А чего с Сангтудой? Там все в порядке. Проект выполняется. Мы надеемся, что он в скором будущем завершится, — ответил Саджади Махмуд Реза.
— Ну и хорошо, — сказал я, — Бисмиллои Рахмони Рахим!

Наталья запиналась от волнения:

— Сотрудниками Департамента экономической безопасности МВД России завершена... ммм, тьфу, черт. Еще раз попробую. Сотрудниками Департамента экономической безопасности России завершена операция по... эээ... пресечению... 
— Да вы не волнуйтесь так, — подбодрил я ее. 
— Сотрудники Департамента экономической безопасности МВД России пресекли деятельность преступной группы, которая занималась изготовлением и сбытом поддельных векселей Сбербанка России. Житель Кемерова продавал фальшивый вексель стоимостью сто двадцать пять миллионов рублей за три миллиона...
 
Сверху на нас смотрели большевики. Над большевиками возвышался Ленин. Мы ему были совершенно неинтересны, он глядел в грязную даль Крымского моста. Наталья вытащила компакт-диск и сказала:
 
— Вот тут задержание.
— Я понял, — ответил я, — как обычно: лицом в грязь, куча денег и побитый преступник.
 
На Калужской площади было много милиции, — там ведь Министерство Внутренних дел. Я взял пластинку и сказал: «Служил Олега на бандитов. Олега векселя изготовлял».

Погодка выдалась зябкой. Над автозаводским мостом, раздавая приятный гул, кружил маленький легкомоторный вертолет. Он то медленно закручивался в воронке, то поддавал вперед, стараясь находиться как можно точнее на одном месте.

— Ну чего там видно? — спросил пилот майора МЧС, сидящего рядом.
— Да пока ничего интересного, — ответил майор, убирая от глаз здоровый морской бинокль, — флаги, люди, опять флаги, вон там милиция. Пока все спокойно. Можно покружить над заводом, — предложил пилоту майор.

Пилот подмигнул, легонько наклонил рычаг, и вертушка впала в левый крен. Так в наклонном положении они миновали автозаводский мост и подлетели к площади перед автопромышленным комплексом «ЗИЛ». Внизу стройной колонной шли люди с синими, оранжевыми и другими флагами. Пилот опустил машину немного ниже. Уже можно было разобрать транспаранты и надписи на машинах.
Read the rest of this entry »